Пространства

Андрей засветло прогрел автомобиль, счистил со стекол иней и проехал несколько километров по грунтовой дороге, чтобы на автобусной остановке встретить путешествующего друга. Они крепко обнялись, вернулись на съемную дачу Андрея и провели день за разговорами, простым обедом, сделанным на костре, полбутылкой вина и долгой прогулкой по местным полям.

Вечером, на окраине ближайшего городка дожидаясь ночного автобуса, они поднялись в кафе над автомойкой. Оно принадлежало азербайджанской семье и располагалось рядом с пересечением трасс Киев-Петербург и Москва-Рига. В небольшом помещении сквозь помехи тихо звучало радио; когда на первом этаже работали с пневматическими машинами, раздавалось гудение. Тускло горели несколько ламп; вдоль стен стояли потертые кожаные кресла, а в середине зала — столики и старые венские стулья. Рядом с барной стойкой был телескоп, направленный в окно. За одним столиком сидели коротко стриженый молодой человек, — боксер, судя по утолщениям на набитых кулаках, — и седой мужчина в сером костюме: они пили эспрессо. Других посетителей в кафе не было.

Андрей и его друг продолжили было, улыбаясь, разговаривать, но одновременно почувствовали, что хотели молчать. Андрей просто созерцал происходившее вокруг, а друг читал. Только иногда они обращались друг к другу; будто находясь на разных ветвях большого дерева, они точными и несуетливыми движениями перебрасывали друг другу послания, привязанные на концах лиан. Азербайджанец с нахмуренным острым взглядом и в пурпурной рубашке принес их американо и печенье. Кофе был сварен из свежего зерна: сквозь горечь ощущался можжевеловый аромат.

— Можно тебя отвлечь? — обратился к Андрею друг. — Я неспеша продолжил читать суфийского мистика, о котором мы разговаривали года полтора назад. И у меня теперь стойкое ощущение, что хотя многое из его слов я понимаю только умом, все же больше нет пропасти, которая была там раньше. Это как бы по-прежнему очень далеко для меня, но в пределах видимости, и как будто до этого опыта рукой подать.

— Кажется, я понимаю, о чем ты... Хорошо, когда нет отчужденности от учения. Например, когда в город приезжает суфийский или тибетский учитель с мировой славой, и человек не бросается покупать билеты, а игнорирует это событие, потому что для него сейчас это неважно, то это отлично, — сказал Андрей. А через минуту, скорее из радости общения, чем для передачи сведений, добавил: — Кстати, некоторые суфийские ордена использовали кофе. Они пили его по понедельникам и пятницам во время своих ночных бдений. Ведущий церемонии разливал его по глиняным чашечкам и передавал их по кругу направо. И потом в течение ночи они повторяли священные фразы для защиты ума.

— Наверное, они готовили кофе самым простым способом: смалывали зерна и варили в чане.

— Да, скорее всего. Тогда он только пришел на Ближний Восток из Африки; это пятнадцатый век. До этого его использовали только для практических целей. Например, кочевые воины в Африке южнее Сахары делали из него сухой паек: зрелые ярко-красные ягодки мололи каменными пестиками, смешивали с жиром и скатывали в шарики. В походе одного шара, размером с бильярдный, хватало на день...

Гораздо позже по этим землям блуждал один французский поэт: он хотел написать географическую книгу, но написал только титульную страницу, со своим именем, заглавием и названием издательства. Ему однажды пришлось в глиняной хижине пить кофе с местным султаном, грабившим европейских торговцев; только так он мог получить разрешение двигаться дальше. Он писал, что это вызвало у него отвращение, — компания такого человека.

— Он пошел по дороге, которая завела его в странное место, — сказал друг Андрея. — Лучше выбирать их как следует, потому что когда идешь, может быть непросто остановиться или повернуть.

Андрей кивнул.

— Да... Бедуины использовали кофе также в трибуналах, — сказал Андрей осторожно. — Если воин из-за трусости подводил отряд, то его никто не ругал; наоборот, вокруг него возникал страшноватая атмосфера молчания. И когда в следующий раз мужчины садились в круг на коврах, чтобы пить кофе, то командир специально переливал ему чашку через край. В следующем бою от него ожидалось, что он должен погибнуть...

Наверное, все зависит от того, как используешь вещь. Вряд ли есть что-то однозначно плохое или хорошее. Кофе использовали и как лекарство тоже: по легенде, один мулла вылечился от опиумной зависимости благодаря нему. В наше время зависимые от опиатов так же принимают более слабые синтезированные заменители этих веществ: это тактический ход, который может помочь им постепенно освобождать свой дух. Авиценна писал о кофе как о полезном стимуляторе.

Потом кофе мгновенно распространился, причем интересно, что по той же схеме, какая существует сейчас. Сегодня есть автоматы, киоски и кофейни. А раньше были киоски, кофейные забегаловки и кофейные дома. И, снова, они были совершенно разные. В забегаловках при каравансараях и складах занимались бездельем: мужчины в чалмах болтали, играли в трик-трак и целыми днями курили трубки. Но с другой стороны, некоторые большие кофейные дома были школами мудрецов: это были богатые или скромные, но красивые отдельные здания, с фонтанами, каменными скамьями, розовыми садами, наружными навесами для разговоров; там собирались путешествующие философы, офицеры султана, молодые аристократы, купцы, чиновники, просто люди, желавшие получить образование. Туда приглашали поэтов, скрипачей и барабанщиков. Это было что-то среднее между мужским клубом и коворкингом.

Но в других кофейнях умники распространяли сплетни про политиков и дворян, а кофе мешали с гашишом и опиумом. Когда в Турцию в первый раз прибыли грузовые корабли с кофейным зерном, местный правитель приказал прямо в порту выстрелить в них из пушек.

— Строго.

— Да, в Турции боролись с этим. Позже там вместо императора правил его неграмотный визирь: он приравнял кофе к вину, наркотикам и табаку, а посетителей и хозяев кофеен приказал зашивать в мешки и бросать в Босфор. А в Персии мудрая жена шаха поступила по-другому: она распорядилась, чтобы в кофейни приглашали мулл, и чтобы те читали там стихи и лекции о науках.

— Как по мне, — сказал друг Андрея, — так сейчас не хватает мест, где был бы этот дух приключения и одновременно праздного и делового мужского общения. Как в кофейных школах мудрецов... Такое место может стать трамплином для прыжка к чему-то прекрасному.

Они помолчали, затем Андрей сказал:

— Я люблю иногда работать в кафе. Хорошо, когда нет музыки или она почти незаметна; когда ничего не ешь и выпиваешь эспрессо или растягиваешь американо на подольше. Тогда хорошо работается. В кофейнях по-прежнему есть что-то от прямого духовного пути, которым шли те йеменские суфии. Но атмосфера может сместиться как в сторону святилища, так и в сторону притона. Мне кажется, работать в кафе — это все равно, что ходить по битому стеклу: следует одновременно позволить себе расслабиться, сосредоточиться и не увлекаться обстоятельствами. Иначе нотка риска может оглушить.

— Если говорить про общественные места, — сказал друг Андрея, — то еще можно работать в библиотеках. Люблю новые библиотеки, — светлые, технологичные и строгие. В читальных залах соблюдается правило благородной тишины; очень редко слышны шаги. Читатели, как будто совершая затворничество, избегают смотреть друг на друга. Когда работаешь в библиотеке, чувствуешь дух религии. Первые библиотеки были храмовыми собраниями: клинопись сохраняла рассказы о богах, завязанные на культах законы, мифы о сотворении... Но в них есть и дух государства, в котором они находятся. Библиотеку Мусейона построил боевой генерал Александра, по его приказу; и после его смерти он стал фараоном... Ее разграбили и разрушили. Папирусы, пергаменты, глиняные, медные и бронзовые таблички, кодексы, — все уничтожалось, когда разорялось государство.

— По моим ощущениям, — продолжил Андрей мысль друга, — в помещении, где работаешь, должен быть свой угол. Неважно, большое оно или малое, но для работы хороша некая отделенность и чувство, что все под рукой.

— Поддерживаю. Большое пространство может быть хорошо для созерцания, но при работе в нем теряешься.

Через минуту друг Андрея сказал:

— Работать в библиотеке — это все равно что выходить в открытый космос. Получаешь возможность сделать важную работу в обстановке сильных условностей и отрыва от природы. И это характерно для демократий, — сильный упор на знаниях.

— Да, это само по себе не плохо, если только не пересушивает атмосферу.

— Одна отличная современная черта, — сказал друг Андрея, — это доверие к читателям. Книжные полки находятся прямо в залах, и не требуется вмешательства библиотекаря, чтобы самому найти нужный текст. Конечно, на книгах есть магнитные наклейки, которые обеспечивают их безопасность. Так или иначе это отчасти стирает барьер между читателями и институтом.

— Да, это создает в этих пространствах дополнительное волшебство...

— Возвращаясь к теме естественных условий, больше жизненности присутствует в парках. Но там не уйти от ощущения, что городской парк — это зоопарк для людей. Ограниченный в пространстве участок, на котором природу разрушили, чтобы частично воссоздать.

— Я люблю работать в полузаброшенных парках. Это редкость, — сказал Андрей. — Их построили добротными и красивыми, а потом оставили в покое. Поэтому они удобны для человека, но природе в них дозволено жить гораздо свободнее, чем обычно в городах.

— Такие есть в Берлине и Крыму.

Они снова замолчали и созерцали происходившее вокруг. Друг Андрея не читал, потому что скоро должен был прийти его автобус. Андрей смотрел на двух мужчин за столиком: «Кажется, боксер — сильный и чуткий человек, — думал он. — И он выглядит несчастным. Может быть, он никогда не знал своего отца, а седой мужчина в костюме — это его тренер. Может быть, одновременно с мужским воспитанием и здоровыми установками, тот прививает ему жестокость и нацеленность на результат любой ценой. Может быть, молодой боксер хочет духовно соединиться с фигурой отца, возмужать и освободиться, но влияние тренера мешает. Но может быть, в действительности все совсем иначе». Эта фантазия была несколько тягостной, но Андрей соединился с внутренним пространством, которое свободно и благожелательно вмещало ее.

Когда настало время, он проводил друга. Тот поехал в одну деревянную церковь на севере, чтобы для московского музея описать написанную в редкой технике икону Николая Чудотворца. Андрей вернулся в дачный домик, чтобы продолжить свою работу.